Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Иерейство погибает, почти все попы повымерли или болеют.

— Разве не исполняется мое «Наставление»? — озабоченно спросил Амвросий!

— Исполняется, ваше преосвященство.

— У всех ли церквей оно вывешено при входах?

— Надо полагать, владыко, у всех… Сам я видел, проезжая сюда, как народ толпится около них, слушая чтение грамотных.

Амвросий беспокойно заходил по келье. Опять глаза его с какой-то тоской упали на портрет Петра Могилы, потом перенеслись на кроткий лик Спасителя в терновом венце, как бы следившего за ним из глубины киота.

— Он смотрит на нас, — указал Амвросий на киот. — Ему, молившемуся ночью о чаше, понятны наши скорби… Прискорбна, прискорбна душа наша до смерти.

Отец катехизатор перенес глаза на киот… Да, смотрит, кротко смотрит божественный лик… Он все видит…

— Да, — как бы отвечая на мысль отца катехизатора сказал Амвросий. — Он видит, что чаша еще не переполнена…

— Переполнена, владыко, через край изливается! — с силой выкрикнул катехизатор.

Да, катехизатор прав, «переполнена»! У него до сих пор из головы не выходит потрясающая душу картина, которой он был свидетелем… Сегодня утром приходит к нему студент университета, один из любимейших слушателей, только что возвратившийся после вакаций из деревни к началу лекций… Какие тут лекции. Все профессора разбежались, университет заперт, а сторожа мрут, скоро некому будет и университет стеречь, одни собаки остаются, да и те вон сегодня забрались в библиотеку и выволокли оттуда труп библиотечного сторожа на двор и с голоду пожрали его… Приходит к отцу катехизатору студент и умоляет его поспешить к нему на квартиру со Святыми Дарами напутствовать хозяев квартиры, где он жил, больны-де все опасно… Идет отец катехизатор за студентом. Торопятся, приходят на двор, торопятся к флигельку, где жил студент, флигелек такой деревянный, в три окошка… Окна открыты, потому душно в городе, дышать нечем, и мостовые, и железные крыши домов накалены, да еще смрад такой стоит над городом, дым от кадил и свечей и курева… Входят в сенцы, на полу, ничком, крыжом каким-то распростерт труп, это хозяин: не дождался напутствования, отошел амо… камо? О Господи!.. Перешагнули через покойника… покойник покойно лежал ничком, а то хоть и кверху носом, до страшного суда… А за что судить!.. Перешагнули через покойника, торопятся в горницу, там, слышно, ребенок плачет… Входят… На полу, разметавшись крестом, с откинутой назад головою и растянувшеюся по полу на аршин расплетенною косою, лежит молодая женщина, не лежит, а как-то брошена с размаху кем-то, хлобыснулась об пол и лежит, сорочка разорвана на груди верно, в муках, в жару смерти… Голые груди торчат, словно надулись, и к подмышкам посинели… А к этим мертвым грудям льнет ребенок, карабкается, цепляется ручонками, припадает ртом к окоченевшим сосцам, сосет их, а молока нет, какое там молоко? И ребенок с отчаянья закидывается назад головенкой, плачет, ничего не понимая… И тут же, тоже ничего не понимая, на стол взобрался петух, балованный петух, кормили его из рук, вскочил в домик через открытое окно, взобрался на стол и орет во все горло: «кикареку!»

Да, переполнена чаша, через края льется…

Амвросий все ходил по келье, все поглядывает на Петра Могилу да на лик Спасителя.

— А что у вас в университете, отец протоиерей? — спрашивает он, как бы думая о чем-то другом.

— Мерзость запустения, владыко… И там смерть царствует, в царстве науки.

— Нет лекций?

— Нету, владыко. И куратору бегу яся… Одни студенты. О! Богом благословенная младость!

— Что, отец протоиерей? — И глаза Амвросия блеснули отблеском молодости, вспомнилась академия, лавра, Днепр, вечерние песни «улицы», откуда-то доносившиеся до лавры… И этот дорогой не умирающий голос за лаврскою оградою:

На що мени хубидонька —

Вуде за мени трошки:

Дадут мени сажень земли

Ты чотыре дошки,

Священники, диаконы

Повелять звонити —

Тоди об нас перестануть

Люди говорити…

Перестали говорить, да, правда… Люди не говорят, так память горькая не переставала…

Амвросий опомнился.

— Что молодость, отец протоиерей?

— Да я, владыко, говорю о наших студентах… Теперь вот университет закрыт, начальство разбежалось, а они сойдутся-сойдутся утром на дворе, толкуют там себе, галдят; об его превосходительстве Петре Дмитриевиче Еропкине с похвалою отзываются да о штаб-лекаре Граве… Да и то сказать, ваше преосвященство, чего требовать от графа, ветх он вельми, батюшка, в гробу обеими подагрическими ногами стоит… Так вот эта молодежь, говорю, погалдят-погалдят на дворе, а смотришь, и пошли по городу отыскивать больных да голодных, да ухаживают за ними, пекутся о них истинно с христианскою любовию… Да ко мне и бегут, веселые такие иногда: «Отец катехизатор! — говорят. — Поставьте такому-то optime на экзамене, он-де пятерых у смерти отнял…» Ну, и на сердце легше станет, взираючи на них…

Опять стучат сапожищи по передней келье, опять входит запорожец-служка.

— Ты что, хлопче?

— Отец протоиерей приехали.

— Какой протоиерей?

— Не выговорю, владыко.

— Из Архангельского собора?

— Не скажу.

— Так какой же? — И Амвросий, и отец катехизатор не могут удержаться от улыбки. — А? Какой?

— Русявенький такий…

— А! Протоиерей Левшинов… проси…

Запорожец снова загромыхал чоботищами. Входит протоиерей Успенского собора и святейшего правительствующего синода конторы член отец Александр, по фамилии Левшинов. Невысокая фигурка отдает ловкостью, юркостью. Серые глазки очень умны, очень кротки, когда смотрят в другие глаза, и немножко лукавы, когда смотрят кому в спину или читают евангелие о мытаре…

— Все мои распоряжения, отец протоиерей, исполнены по конторе святейшего синода? — спрашивает Амвросий, благословляя гладко причесанную головку протоиерея. — Я ждал репорта.

— Исполнены, ваше преосвященство.

— А «наставления» мои к пользе послужили?

— К пользе, владыко, несумнительно (глаза протоиерея убежали, куда-то убежали, должно быть, к Петру Могиле на портрет)… Только не все тот бисер ценят по цене его…

— Да?.. Кто же?

— Свиньи, владыко, попирают бисер…

— Как же так, отец протоиерей? — с удивлением спросил архиепископ.

— Молва в народе бывает, — сказал протоиерей как-то загадочно. — Читают наставления у церквей, а невегласи, подлая чернь, толкуют: «Попам-де не велят причащать нас Святыми Дарами», «не велят-де младенцев крестить попам», «вместо-де попов повитухи крестят и погружают в святую воду, а власов-де совсем не остригают и мирром не мажут»…

Слушая отца Левшинова, Амвросий глубоко задумался… Он действительно сделал это спасительное распоряжение, ожидал от него пользы, спасения всего молодого поколения и духовенства от заразы… И что же из этого вышло! Ропот в городе, младенцев-де перестали крестить, к язычеству возвращаются… О! Какое страшное зло неведение народа! — горько думалось опечаленному архиепископу.

В самом деле спасительное «наставление» Амвросия, «данное священникам, каким образом около